Моя прекрасная игра

 
 
Книга I
 
Вначале была страсть
 
 


  

Наш настоящий роман начался, когда мы расстались. Знаете секрет вечной любви? Я теперь знаю: надо расстаться, когда еще не вполне к этому готов, не то чтобы на пике отношений, но так, чтобы они остались недовысказанными, недопережитыми, чтобы было еще что предъявить друг другу и было от чего вдруг просыпаться по ночам, даже когда, казалось бы, все хорошо. Хотя, конечно, такие события сложно просчитать – скорее, их можно лишь констатировать по факту свершения. И я констатирую.
Сережа – мне всегда нравилось твое имя. Или, может, мне сейчас так кажется? Вполне может быть, я полюбила его, когда встретила тебя, но это было так давно, что кажется, будто это было всегда. Се-ре-жа, Сереш-ш… с ласковым шуршащим «ш» на конце – с тех пор, как тебя знаю, проникаюсь теплыми чувствами ко всем, кто носит это имя. А вот мужа зовут Влад – коротко и ясно. Ну как можно испытывать нежность к такому имени? К человеку, которому оно принадлежит, да, а к имени нет.
С чего же все началось? Сложно сказать точно. Вероятнее всего, с того, что ничего не было. Я училась на первом курсе, ты на пятом, и не было ничего, кроме удовольствия сознавать, что мы учимся в одном институте, при этом без всякой надежды, что когда-нибудь институт перестанет быть единственным, что нас связывает. Только когда вывесили списки с результатами ваших госэкзаменов, мне вдруг стало понятно, что еще чуть-чуть, и ты исчезнешь из моей жизни навсегда. Это открытие, как ни странно, стало для меня полнейшей неожиданностью, как будто я уже тогда знала, что так просто нам с тобой друг от друга не отделаться.
Ты ветер, а я платок, который он несет. Если бы не ты, так и лежала бы – легкая на подъем, но не обладающая собственной силой оторваться от земли и полететь. С мужем не так. С мужем я платок, а он тяжелый воз, который надо за собой тянуть. Бросил бы, но на этом возу столько всего нужного, чего уже не бросишь, так что тянешь и тянешь, лишь бы сил хватило и ткань не порвалась. Опять же когда вдруг снова поднимается ветер, тяжелая тележка это то, за что можно зацепиться, чтобы не улететь туда, откуда уже не вернуться. Но это сейчас. А когда все начиналось, летать – это был единственно возможный способ жить. И столько это доставляло наслаждения, что даже вопросов не возникало, нужно это или что-то другое – все нужное было.
Студенчество – счастливая пора. Нет, не из-за учебы, конечно, а потому что ты был рядом. Потому что отвоевали у моей мамы разрешение оставаться у тебя на ночь. Это недопустимо, шумела она, приличные девушки так себя не ведут, ведь такое поведение вызывает соответствующее отношение к ним молодых людей и те потом никогда на них не женятся. Но разве я хотела замуж? В одном она оказалась права – мы так и не поженились. Но даже если бы я знала, что будет так, это не стало бы для меня решающим аргументом – мне казалось, у меня будет еще столько мужчин, что эта первая любовь едва ли вспомнится спустя годы, и едва ли я буду жалеть о том, что не сделала свой окончательный выбор в пользу этих отношений. Потому я с искренней бесшабашностью отдавалась всему, к чему стремилась душа, да и как иначе? Я же летела. Летела легким шелковым платком, синим или, может, зеленым, а может, переливающимся на свету синим и зеленым, как перо павлина, ведь не только ветер был в моей жизни, но еще и солнце, и луна, и дождь – в ней было так много всего, что казалось, хватит на всю жизнь, никогда не надоест, ни за что не наскучит.
С твоей стороны был отец, бывший военный, который не понимал, какого лешего его бестолковый сын выучился на экономиста – бабская профессия, говорил он. И он тоже считал, что приличные девушки не остаются у молодых людей на ночь. Однако если к словам своей мамы я относилась не слишком серьезно, то отношение к этому вопросу твоего отца меня порядком напрягало, хотя он-то как раз ни разу ни слова об этом не сказал. Но ведь о таком и не нужно говорить, чтобы понимать.
Как я не любила твою тесную, заставленную, вечно холодную комнату! И сколько раз я вспоминала ее потом, сколько раз снилось, как я возвращаюсь в нее, отчего к горлу подкатывало невыносимое счастье, от которого щипало в носу. Потому что в ней был ты, теплый и солнечный, пахнущий сладкими лимонами. Разве лимоны бывают сладкими? Мне казалось, что бывают, ведь именно ими ты пах. Или, может, это был запах цветущих лимонных деревьев? Но их я тоже не видела ни разу в жизни. Много позже я наткнулась на мужскую туалетную воду, которая сильно напомнила мне твой запах, но сомневаюсь, что в юности у тебя были деньги на «Шанель», да и я никогда не видела, чтобы ты пользовался чем-то, кроме мыла и лосьона после бритья.
Тогда это было так обыденно, даже скучно временами – находиться в твоей комнате. Ждать, пока ты дочитаешь очередную главу из Кафки или Пруста.
– Интересно? – спрашивала я.
Ты пожимал плечами, не отрывая глаз от книги.
Что тебя в них привлекало? Ты никогда не обсуждал со мной прочитанного, а я сколько за них ни бралась, никогда не могла осилить даже начало – до того все они казались мрачными или нудными. Зачем было вообще тратить на них время, когда рядом была я? Хотя сейчас я с удовольствием посидела бы вот так рядом с тобой, слушая твое дыхание и зная, что сейчас ты закроешь книгу, выключишь настольную лампу и повернешься ко мне. Жгуче-теплый. Сладко-тягучий. Пахнущий лимонным ветром и мятной зубной пастой. Непроизносимо, непризнаваемо мой, но этим своим молчанием только еще более усиливающий ощущение нашей связи. Да, недосказанность связывает куда сильнее определенности.
Конечно, что-то подобное я позже испытывала и к мужу – тогда еще только будущему. Сладкие мгновения причастности и обладания, слияние в одном порыве, вознесение и воспарение – когда это приходит, кажется, что если делать то-то и то-то (все наверняка читали статьи в женских журналах на тему, как сохранить романтику в отношениях: красивое белье, романтические ужины, ласковые слова, проявление уважения и поддержки), если оба будут хотеть и стремиться к этому (а уж мы-то, конечно, будем!), то удастся сохранять это состояние бесконечно долго. Но мужчины не хотят его сохранять. Очень быстро они возвращаются к своим гаражам, книгам и домашним тапочкам, тогда как тебе все еще хочется ресторанов, цветов и приятной музыки в сопровождение к сексу. Только позже, обзаведясь собственными увлечениями, по значимости не уступающим гаражу, ты начинаешь понимать, что романтика не только в том, чтобы каждый день переживать что-то новое и необычное благодаря своему партнеру, но и в том, чтобы быть с ним рядом, когда не происходит ровным счетом ничего. Когда ты занята своими обычными делами, а он своими. И вы не сидите при этом, держась за руки, не признаетесь поминутно в любви и даже, кажется, вовсе не думаете друг о друге, но от этого его не становится меньше в твоей жизни, а тебя в его, и ты настолько уверена в этом знании, что тебе не нужно поминутно получать доказательство этого. У меня не хватило мудрости, чтобы пережить это с тобой, когда мы еще были вместе, – интересно, хватило бы сейчас?
За годы в браке многому учишься и, возможно, я все-таки научилась прощать тебе то, что не прощала раньше. Конечно, я не могла не испытывать сожалений, что училась этому не с тобой, но с другой стороны, я знала, что не выдержала бы такой школы. Если все случилось так, как случилось, значит не выдержала бы. Ты был слишком быстр для меня, мой лимонный ветер, а платок хоть и легкий, но все время за что-то цепляется, обвисает, чуть только ветер ослабевает, и всегда знает, что ему никогда не летать так самому. Между нами всегда было очень много общего, но в чем-то нам все-таки никогда не понять друг друга, поэтому расставание было неизбежно.
Я и предположить не могла, что конец окажется началом и что это начало после конца будет ничуть не менее насыщенным начала в самом начале. Будто счет обнулили, заново натянули все струны, которые было провисли, смахнули пыль, задали тон – и мелодия полилась сильная и ровная, так что можно было подумать, будто она и не смолкала никогда. А ведь смолкала. Становилась все более прерывистой и неровной, где-то сфальшивит, где-то вдруг провиснет в паузе. Правда, судя по тому, как ты отреагировал на мое сообщение о том, что я больше к тебе не вернусь, для тебя как раз это стало полной неожиданностью.
До сих пор не знаю, радоваться той поездке, которая в итоге разлучила нас, или нет. С одной стороны, лучше раньше, чем позже. С другой, все, что мешало мне в наших с тобой отношениях, изжилось бы, наверное, как потом изжилось с мужем. И все-таки тогда я не могла не поехать – поездка надвигалась так же необратимо, как наше расставание, потому что я сама уже готова была выскочить из нашего с тобой союза, как пробка из бутылки шампанского, которую долго и настойчиво трясли. Я понимала, что не смогу вернуться обратно, как шампанское не зальешь обратно в бутылку, а даже если зальешь, то это будет уже совсем не то, но даже это уже не могло меня остановить.

Ты всегда знал, чего ты хотел или не хотел, даже когда на самом деле не знал. Как у ветра всегда есть направление, так и ты всегда стремился к чему-нибудь, даже если это что-то было не совсем разумным или правильным. Или, напротив, устремлялся от чего-нибудь – противодействие никогда не казалось тебе менее важным, чем действие. В действительности мы всегда идеально подходили друг другу, только я, легкий, прозрачно-яркий лоскут, еще этого не понимала, когда мы встретились, – четыре года института, целая жизнь, казалось мне, непреодолимо нас разделяют.
Конец того первого учебного года просто убил меня – после сессии у меня остались долги на осень, что было тем более неприятно ввиду того, что в школе со мной никогда такого не случалось. Но весь год меня гораздо больше увлекали романы Стругацких и Бредбери, чем экономическая теория, в то время как преподаватели еще не были осведомлены о том, какая я прилежная ученица и что мне надо ставить только хорошие оценки, а я и подумать не могла, что все то, на что ушло десять лет в школе, придется заново доказывать еще и в институте. Мама уже купила подарок – серебряные сережки, – чтобы поздравить меня с окончанием первого курса, а я так ждала их, но, оставшись к концу сессии с двумя несданными зачетами, не чувствовала себя вправе их носить – не заслужила.
С горькими сожалением о том, что сережки придется убрать куда-нибудь подальше аж до самой осени, я спускалась по лестнице, чтобы выйдя из здания института, положить начало своим безрадостным каникулам, и тут увидела тебя, стоящего у окна между этажами. Ты тоже выглядел не слишком веселым, хотя о чем было грустить тебе, я не представляла – ведь ты-то институт уже закончил! И что вообще ты делал там тогда, прекрасным июльским днем? Ведь ты больше не должен был находиться ни в одном из корпусов, сидеть на лекциях в дождь, когда так хочется спать, и в солнце, когда так влечет на улицу, тебе больше не грозили поездки на практику в колхоз… Мое философско-жалостливое настроение дополнилось еще и отчаянным всплеском досады, когда я вспомнила, что забыла узнать в деканате как раз про эту самую практику. Теперь снова туда возвращаться?! И тут я услышала слева от себя:
– Тебя же Элей зовут?
Все еще мучимая сомнениями, возвращаться или нет вглубь ставшего ненавистным учебного заведения, я остановилась прямо против тебя. Случай – как всегда, на первый взгляд, все решил именно он.
Глаза у тебя зелено-голубые, бирюзовые, с белыми бликами, будто в них, как в воде, всегда отражается солнце – тогда я увидела это в первый раз. Будто в ледяную прорубь окунулась и тут же поежилась зябко – и зачем только полезла? На самом деле знала зачем: эта прорубь – моя живая вода. Хватило легкого дуновения, чтобы оторваться и полететь, и даже тогда, хотя мне и казалось, что это первый и последний мой шанс испытать подобное, мне и в голову не пришло отказаться от него.
В тот день мы, прогуливаясь вдоль Красного проспекта, ели беляши, завернутые в промасляные бумажки, потом пили «Карачинскую» из одной на двоих стеклянной бутылки, а после этого пошли в парк к фонтанам, где ты показывал их мне с разных сторон, выбирая ракурсы, с которых они смотрелись бы наиболее привлекательно.
– Тебе надо купить фотоаппарат, – сказала я.
– Да что фотоаппарат… Хочу собственный компьютер. У моего друга отец сделал такой для себя – приставка к телевизору. Грузится иногда минут по сорок, но зато потом можно в игры играть и мультфильмы рисовать – ты бы видела!
По тем временам собственный компьютер был тем же самым, чем сейчас, к примеру, является личный самолет – теоретически, конечно, можно им обзавестись, но даже если это случится, то зачем он нужен? Ты казался мне немножко сумасшедшим, и за это нравился мне еще больше.
Я не обольщалась надеждами оттого, что ты спросил, где я живу, – ты легко находил себе компанию, но так же легко со всеми расставался. У меня не было шансов заинтересовать тебя настолько, чтобы ты захотел увидеть меня снова, к тому же я была настолько счастлива неожиданным подарком в виде дня, проведенного с тобой, что даже не ждала этого, считая, что мне и так уже несказанно повезло.
Когда два месяца спустя я все-таки обнаружила тебя на лавочке во дворе своего дома, мне показалось, ты был не совсем трезв, по крайней мере друзья, которые пришли вместе с тобой, совершенно точно не могли похвастаться ясной головой и точностью движений. Один из них, даже когда ты окликнул и заговорил со мной, постоянно пытался привлечь твое внимание и словами, и жестами, из-за чего тебе то и дело приходилось перебивать самого себя, отвлекаясь на неуемного товарища:
– Эля, а я тебя жду… Колька, помолчи, а? Хотел сказать… Да посиди ты спокойно!.. Я в армию… Слушай, ну отстань уже!.. Можно, я писать тебе буду?.. Колька, чтоб тебя!..
Только потом начинаешь понимать, какими молодые люди могут быть робкими, как им может не хватать смелости для разговоров с глазу на глаз, но тогда ты казался мне таким взрослым, даже навязчивый Колька добавлял значимости твоей жизни, в которой я была лишь девочкой, которая почла бы за счастье писать тебе письма в армию.
Мама, которая видела нас из окна, только головой покачала, когда я зашла домой:
– Надеюсь, ты не намерена поддерживать отношения с этой сомнительной компанией?
На мой взгляд, дело было скорее в том, захотела ли бы эта компания принять меня, а не в том, согласилась ли бы на это я. Так что маму я расстраивать не стала, хотя и сама никогда не могла бы представить, что кое-кто из этой компании, в частности тот самый Колька, однажды действительно станет для меня практически родным человеком.
Через месяц пришло твое первое письмо. Правда, было оно на редкость коротким: «Привет, Эля! Это Сергей Вернер, мы учились вместе в институте, помнишь меня?» Я написала, что помню, после чего от тебя пришел уже вполне нормальный ответ. Оказывается, ты все-таки забыл номер моей квартиры, помнил только, что он заканчивается на «…надцать». Ударение подсказало тебе, что это не одиннадцать и не четырнадцать, но чтобы понять, какой вариант правильный, пришлось написать во все остальные квартиры, номер которых заканчивался тем же «-надцать». Три таких письма, кстати, нам принесли соседи, догадавшись, что ты искал именно меня.
Письма от тебя приходили нерегулярно, то каждую неделю, то раз в месяц, были то очень короткими, то на несколько листов – мне кажется, они служили для тебя чем-то вроде дневника, предназначенного для того, чтобы выговориться и излить душу. На мои вопросы ты почти не отвечал, моими делами не интересовался и, когда я сама о чем-то рассказывала, почти это не комментировал. Если я высказывала тебе сочувствие или участие, ты реагировал так же – тебе как будто было все равно что я пишу. Меня бы задевало и обижало это – я не умею любить тех, кто не любит меня, – если бы я не была счастлива одним тем фактом, что ты вообще мне пишешь. Я принимала от тебя все и не потому, что была готова принимать плохое, а потому что в исходящем от тебя не было ничего, что казалось мне плохим. Словно понимала, что бессмысленно ждать света, пока солнце не взошло. Не могу сказать, что я ждала этого восхода, – нет, я просто жила в ночи, в которой светил огонь. Но солнце все-таки взошло: в сентябре ты вернулся из армии, и мы снова увиделись, а в ноябре я уже воевала с мамой за право оставаться у тебя ночевать.
За два года я забыла, какой ты. Забыла твои лучистые глаза и солнечные волосы, твои улыбки, взгляды, насмешливые интонации в голосе. Говорят, армия сильно меняет парней – тебя, мне кажется, это совсем не коснулось, ты вернулся оттуда таким же, каким ушел.
По распределению ты попал на завод, и тебе приходилось мотаться на другой конец города, рано вставать, но мы все равно досиживали у тебя допоздна каждый день, после чего ты провожал меня домой – благо, оказалось, живем мы недалеко друг от друга. Думаю, если бы мы с мамой жили не в однокомнатной квартире, то она сдалась бы гораздо быстрее, разрешив тебе оставаться у нас, потому что от нее не могло укрыться, с каким трудом я встаю по утрам, а значит, она могла себе представить, в каком состоянии я сижу на занятиях. Однако ограниченность в жилплощади не давала ей принести эту жертву, но и позволить, чтобы ее дочь где-то «шлялась» по ночам, она тоже была не в состоянии.
Нас с тобой спас Новый год – благословенный праздник для всех, кто ищет предлог провести ночь вне дома. Твои родители уехали в деревню к родственникам, а ты собрал компанию для встречи Нового года. Почему-то родителям гораздо легче отпустить свое чадо куда-то, зная, что оно будет окружено ему подобными – видимо, им кажется, что тогда им всем будет сложнее наделать глупостей. Однако нам с тобой твоя шумная компания не помешала запереться у тебя в комнате и под бой курантов и шум гостей за стенкой осуществить давно задуманное. Как это было? Волнительно. Хотя, конечно, настоящая страсть пришла позже, с опытом. Тогда же самым главным чудом было проснуться утром рядом с тобой. Ты посмотрел на меня улыбаясь и спросил:
– Хочешь есть? Я хочу! Пойдем – я сварю тебе самые вкусные в мире пельмени!
Я тоже хотела есть – еда была явно не тем, что занимало нас в ту ночь, поэтому утром желудок протестующе сжимался от голода, – но тогда меня твои слова даже немного обидели – ну неужели в такие минуты можно думать о еде? Сколько раз потом, когда муж пытался шептать мне в постели что-то, на его взгляд, милое и ласковое, я вспоминала то утро и твои слова! Зачем признаваться в любви, если можно показать ее? Накормить, позаботиться, проявить внимание. Ты лучше всех других в моей жизни умел это делать – и пельмени сварить, и чай с лимоном приготовить, не забыть ни про салфетки, ни про то, что я предпочитаю горчицу сметане. Это так отличается от поведения мужа, который наговорив кучу уменьшительно-ласкательных имен, уходит за свой стол и ждет, пока я приготовлю ему завтрак. Кто нас рассудит? Никто. Мы всегда живем не с теми, кто нас понимает, а с теми, с кем можем жить.
После Нового года, после нашей первой близости, я поняла, что больше мама не сможет запретить мне оставаться у тебя, и мама тоже это поняла. Она по-прежнему твердила свое «рано или поздно ты пожалеешь об этом», которое повторялось при каждом удобном и неудобном случае, но меня несло, вихрило и кружило, и потому я пребывала в том состоянии счастливой беспечности, когда ее предостережения воспринимались с той же серьезность, с какой мы относимся к повторяющимся по несколько раз в дней радионовостям – это был ничего не значащий фон. Там, впереди, куда меня влекло, был свет, было солнце – ты. Нет, ты не мог уберечь меня от всего – меня хранило собственное счастливое, самозабвенное безразличие ко всему, что не имело отношения к светлой стороне моей жизни, и только оно и спасло меня от проблем, про которые твердила мама.
Боялась ли я беременности, осуждения окружающих, того, что останусь никому не нужной? Конечно да. Гипотетически. Никто не пожелал бы себе роли матери-одиночки в обществе, где поведение, приведшее к такому положению, тайно или явно – в зависимости от степени собственной уверенности людей в праве судить других, – осуждается. Но ведь я точно знала, что у меня все по-другому! И поэтому то, о чем говорила мама, не могло иметь ко мне отношения. Я любила и была любима, не хотела замуж, не была готова иметь детей и тщательно следила за тем, чтобы у природы не осталось шансов обрадовать меня появлением потомства преждевременно. Ты целиком разделял все мои устремления и убеждения – так почему я должна была опасаться негативных последствий?
Мы с тобой делали все, чтобы дети не появились раньше того времени, когда мы окажемся к ним готовы, причем тебя этот вопрос, кажется, заботил даже больше, чем меня. Думаю, ты, как человек, хотя и отрицавший существовавшие стереотипы, в какой-то степени все-таки оставался надежным их носителем, и потому пребывал в твердой уверенности, что если я забеременею, то тебе придется жениться на мне. Но так как жениться тебе очень не хотелось, то ты прилагал максимум усилий, чтобы этого не случилось. Нам ведь и так хорошо? – спрашивал меня ты. Да, нам было очень хорошо и так.
К тому времени, когда я собралась выходить замуж за Влада, я была уверена, что мне будет сложно – если вообще возможно – забеременеть, потому что за те семь лет, которые мы провели с тобой, этого ни разу не случилось. Со всеми случалось, а со мной нет, и меня это даже немного беспокоило. Как иногда говорит мама, хорошо, что я была такой глупой и не знала, что окажусь в положении чуть ли не после первой же ночи, проведенной с мужем. Все с моими детородными функциями было в порядке – просто за какие-то неведомые заслуги судьба хранила меня от непоправимых ошибок.
А мамины слова я потом, когда стала старше, вспоминала много раз. Почему она всегда только пугала меня? Даже когда мы с тобой уже стали близки и продолжали встречаться, она постоянно твердила свое. Почему было вместо этого не научить, как избежать нежелательных последствий? Я даже спросила ее об этом однажды, и изумлению моему не было предела, когда услышала в ответ, что она и сама ничего такого не знала. Точнее, знала о спирали, которой сама пользовалась, пока жила с отцом, но была уверена, что ее можно использовать только уже рожавшим женщинам. И кроме того, как вообще можно обсуждать такие темы с незамужней дочерью?!
– Я тогда просто смирилась с тем, что однажды ты принесешь в подоле, – призналась мама.
Улыбнулась, и стало ясно, что ее отчасти даже порадовала бы такая перспектива.
– И вообще я не из-за ребенка переживала, – продолжила она, – а из-за того, женится твой Сережа на тебе, когда узнает, что скоро станет папашей, или нет.
С ее лица тут же пропала улыбка, губы поджались – никогда она тебя не любила. Тебя вообще мало кто любил, наверное, потому что ты сам редко к кому испытывал теплые чувства – всегда был сам по себе и никто тебе был не нужен. Может, я и ценила твою привязанность ко мне выше, чем чью-либо еще, именно потому, что она наделяла меня неким статусом избранности, ведь ближе меня у тебя никого не было. Что же касается порядочности, то ты никогда не давал повода сомневаться в наличии у тебя этого качества, так что зря мама не доверяла тебе – конечно, ты женился бы, если бы оказался перед фактом, что скоро станешь отцом. Другой разговор, сделало ли бы это нас с тобой счастливее? Вряд ли. Так что хотя я и не соглашалась с мамой, но избегала того же, что и она, просто по другим причинам.

Тебе нравилось работать на заводе, по крайней мере поначалу, но ты по-прежнему поздно ложился, хотя вставать приходилось рано. Просыпался ты очень тяжело, приходилось подолгу будить тебя, хотя в этом была своя прелесть – прижаться к тебе, оплести ногами, провести рукой по груди и животу, по плечам и рукам. Поцеловать в спину, шею, щеку, в висок. Уткнуться лицом в ухо и подышать в него, щекоча тебя своим дыханием и ресницами. Ты морщился во сне, пытался увернуться от моей щекотки, но наконец просыпался и первый шел умываться.
Покрытые инеем окна, тертая морковка и бутерброд с маслом на завтрак, молчание за столом во время еды в присутствии твоих родителей – после этого разъезжались в разных направлениях, ты на работу, я в институт.
В том году запустили метро, и потому я вместо того, чтобы остававшийся до занятий час проводить у себя дома или просиживать его у институтских дверей, доезжала на троллейбусе до метро и спускалась вниз с благоговейным трепетом. Почти весь час просиживала на скамейке, глядя, как приезжают и уезжают электрички, как проходит мимо люди, как отсчитывают время большие электронные часы над въездом в тоннель. Потом сама садилась в поезд, проезжала две станции и еще минут десять шла до института. На троллейбусе можно было подъехать почти к самому его зданию, не делать ни единой пересадки, не идти пешком, но в метро, казалось, шла какая-то совсем иная, невероятная жизнь, точь-в-точь как во мне самой происходило нечто, что было куда увлекательнее всех взятых вместе книг, так что я готова была терпеть все неудобства, лишь бы быть причастной к этой иной подземной жизни.
Что бы я ни делала, куда бы ни шла, куда бы ни ехала, меня никогда не покидало ощущение, у меня есть ты. Ты ни разу не сказал мне о том, что любишь меня, но я всегда знала, что так оно и есть. Мы с тобой вообще не говорили о наших отношениях. Да и что о них говорить? Можно обсуждать их сколько угодно, но на деле иметь нечто совсем другое, а можно просто видеть и понимать – по взглядам, невзначай брошенным фразам, по поступкам – что существует связь, и она тем сильнее, чем меньше стремишься обозначить ее каким-либо словом.
Конечно, поначалу мне хотелось слышать от тебя о твоих чувствах ко мне. Я встречала школьную подругу, которая взахлеб рассказывала про свою свадьбу и о том, как новоиспеченный муж клялся ей при ста человеках гостей, что будет любить и обожать ее каждую минуту жизни, что она одна у него такая красивая и неповторимая, и, конечно, я думала, что было бы здорово услышать такое от тебя. Правда, мечтала я об этом ровно до тех пор, пока снова не встретила ту же подругу, которая теперь была на восьмом месяце беременности, отекшая и замученная, сетовавшая на то, что муж каждый вечер квасит с тестем в гараже, а она сама и пол моет, и готовит, и стирает, и в магазин ходит. Скоро рожать, а окна так и стоят некрашены, потолки не белены и стены обоями не оклеены. А что, говорит он ей, тебе делать? Ты же дома сидишь, вот и занимайся ремонтом!
Если бы я была хоть немного склонна к философским рассуждениям, то обязательно задалась бы вопросом что есть настоящая любовь – клятвы верности и любви или крашеные потолки. Конечно, хотелось бы и того, и другого, но, увы, как показывает практика, всегда приходится выбирать что-то одно, и я выбрала тебя. Немногословного, но не давшего ни единого повода усомниться в том, что я тебе дорога и что ты сделаешь все, чтобы уберечь меня, уже включенную в твой список личных забот, от того, что, на твой взгляд, является проблемами.
После того, как я сама оказалась замужем, я поняла, что лучший способ убить всякую романтику в отношения – это внести в них ясность. Хотите поставить точку в вашей нежной и трепетной истории любви? Признайтесь друг другу в любви и поклянитесь в вечной верности. А потом еще и поженитесь, надев друг на друга кольца и взяв на двоих одну фамилию, словно затолкав себя в заранее подготовленную обществом пресловутую ячейку, выход из которой зачастую гораздо более проблематичен, чем вход. Безусловно, обществу это удобно – при виде любой женатой пары сразу все становится понятно: она должна наводить дома порядок и воспитывать детей, он – обеспечивать семью и служить для нее защитой и опорой. И никакому обществу нет дела до того, чем приходится поступаться ради того, чтобы удерживаться в рамках этой ячейки, от сколького, чему не находится в ней места, приходится отказываться навсегда.
И на ней, и на нем теперь стоит печать брака – как мужчина и женщина они навсегда выпадают из межполовых отношений. Поначалу эта игра даже может доставлять удовольствие – уж у нас-то, думает новоиспеченная пара, точно все будет по-другому. Приятно сознавать свою причастность к чему-либо серьезному и значимому, на первый взгляд, но позже неизменно возникает чувство, а не слишком ли душно в такой жизни? Хотя когда душно, можно ведь и проветрить. Открыть форточки, окна, двери, впустить свежий воздух, свет, тепло. Погреться, освежиться и обратно. И я сейчас вовсе не об изменах говорю – есть разные способы развеяться, все равно что встать из-за стола после долгого сидения и пойти приготовить обед или протереть все зеркала в доме. Однако если бы не приходилось так много времени проводить за этим столом, возникала ли бы вообще потребность протирать все зеркала?
По-настоящему любишь, только когда страдаешь, мучаешься в догадках, терзаешься в сомнениях. Тогда любовь течет сквозь тебя сильным потоком, затопляет мозг, душу, заставляет дышать и жить ею – только тогда ощущаешь ее вполне. В остальные моменты вспоминаешь ли ты о ней? Наслаждаешься ли ею? Едва ли. В остальное время мы постоянно недовольны – потолки не крашены, цветы на восьмое марта не подарены, мама с днем рождения не поздравлена. Хотя так происходит не потому, что любовь можно получать только страдая, а потому, что мы не умеем находить ее другими способами и не знаем других ее видов.
Больше всего в наших с тобой отношениях я искала определенности, но она была как раз тем, чего в них никогда не было. Сначала я хотела слышать о любви, но ты не говорил о ней, потом мне все-таки захотелось за тебя замуж, но ты не предлагал жениться, после этого настал период, когда мне хотелось просто жить с тобой на одном месте, не переезжая, не скитаясь по чужим квартирам и не возвращаясь периодически домой к маме под ее укоризненное ворчание: «У всех дочери как дочери, уже давно все замуж повыходили, а ты…» А мне было восемнадцать, когда мы встретились, потом двадцать, потом двадцать три и наконец двадцать пять – семь лет мы были вместе. Семь долгих лет неопределенности, которую я просто ненавидела, и только потом поняла, что только из-за нее жизнь с тобой была полна ощущения острого, иногда болезненного счастья, ощущения, которое теперь возвращается лишь в снах. Почин на всю оставшуюся жизнь.

Кое-как доработав на заводе три положенных года, ты поспешил уволиться, успев возненавидеть бумажную работу и женские коллективы, и пошел работать в один из кооперативов, которые как раз начали открываться в то время. Кооператив занимался созданием печатной продукции, а ты взялся за поиск новых покупателей – распространение, как сейчас сказали бы. Работа эта – как и всякая новая деятельность, как я теперь понимаю, – тебе нравилась и довольно скоро стала приносить свои плоды: страна тогда выходила из долгой, унылой и изолированной спячки, и в людях просыпался жадный интерес ко всему новому, яркому, глянцевому. Очень быстро наработав приличную клиентскую базу, ты начал зарабатывать хорошие деньги, и я очень надеялась, что мы наконец-то снимем свое жилье и станем жить отдельно от родителей. После смены работы у тебя еще сильнее испортились отношения с отцом – по его мнению, ты попусту тратил время, – и поэтому я стала реже бывать у тебя. Ты переживал из-за этого – из-за отца и из-за того, что это мешает нам с тобой, – так что мне казалось, что вопрос об отдельном жилье можно даже не обсуждать, что само собой разумеется, что мы наконец снимем квартиру. Да и сколько можно было скитаться по углам? Это казалось нормальным, пока мы были студентами, – точнее, пока я все еще оставалась студенткой, – но пришло время двигаться дальше. Я в том году как раз заканчивала институт, собиралась идти работать – самое время для начала самостоятельной жизни, так что хотя мы и не говорили об этом с тобой, я была уверена, что все к тому идет: я получу диплом, найду работу, а осенью вернутся родители с дачи, и мы с тобой съедем от них.
Все лето меня грела эта мысль, безмерно обновляя мои страсть и нежность, которые я испытывала к тебе. Я была так полна тобой, что все знаки внимания со стороны других молодых людей, которые мне приходилось замечать, не доставляли мне никакого удовольствия. Только досадовала на то, что они не видят, насколько я занята другим, будто на мне должна была висеть табличка: «Так люблю, что мне нет до вас никакого дела». И ведь правда любила до перламутровых переливов перед глазами – закроешь веки, и будто волна по телу проходит, перед глазами переливы, а внутри все тяжелеет и тянет томно и нежно, словно это ты снова притягиваешь меня к себе под одеяло. Из-за этих ощущений и волнения, которое я испытывала в виду предстоящей нам вскоре совместной жизни, я будто заново переживала свою влюбленность в тебя. И даже не исключала возможности, что на этот раз ты все-таки захочешь узаконить наши отношения, да и почему бы и нет, мы уже столько лет были вместе, расставаться не собирались, а если так, то какие еще могли быть варианты? Не скажу, что мне так хотелось уподобляться своим замужним знакомым, думать что приготовить на завтрак и ужин, переживать из-за предстоящего юбилея свекрови, но в этом даже что-то было – быть мужем и женой. Что-то новое. И мама наконец отстала бы от меня со своими упреками в том, что я испортила себе репутацию и что меня замуж больше никто не возьмет. Муж и жена… Это так смешно звучало. И хотя было логично, что мы ими станем, но мы с тобой, как мне казалось, совсем не походили на тех, кого можно было так называть.
Настала осень, вернулись родители с дачи, а ты вместо того, чтобы снять квартиру, уволился из своей типографии, а на все заработанные деньги купил фотоаппарат Polaroid, который специально для тебя привезли из Америки. Эта штука делала моментальные снимки и выглядела совершенно инопланетной в нашем мире пленочной черно-белой фотографии, но неожиданность такого поворота событий не позволила мне вполне проникнуться шедевральностью этой техники. Первый раз я усомнилась в том, что мы с тобой так уж одинаково видим нашу совместную жизнь, и это было тем неприятнее, что различия были велики и даже более того – принципиальны. Оказалось, что мы с тобой нацелены на развитие наших отношений в совершенно различных направлениях, если не сказать в противоположных.
– Нам ведь и так хорошо? – снова спросил ты, как если бы этот вопрос был чисто риторическим.
– А если нет? – не выдержала я.
В конце концов, когда есть проблема, касающаяся двоих, надо ее обсуждать, иначе как она решится? И я обсуждала ее с тобой, преодолевая твое сопротивление, до тех пор, пока не поняла: либо я и дальше буду пытаться навязать тебе свои устремления и в итоге потеряю тебя, либо откажусь от своих. Жить рядом с закрытой черной дверью, за которой было заперто все то, что постепенно начинало приобретать для меня все большую ценность, я не хотела, но и потерять тебя я не могла. К тому же всегда оставалась надежда, что эта дверь все-таки откроется рано или поздно – к тому моменту я уже убедилась на собственном опыте, что если есть что-то, что постоянно манит тебя, несмотря ни на какие преграды, то это что-то в конце концов приходит в твою жизнь. Неужели ты никогда не захотел бы свой дом, семью, детей? Тебе нравилось, когда я заботилась о тебе, поэтому в это трудно было поверить. Конечно, я выбрала тебя. И дверь действительно однажды открылась, правда, я переоценила всесильность судьбы – открывала я ее не с тобой.

Я устроилась на работу, а ты вдруг осел дома, не высказывая ни малейшего намерения снова заняться чем-нибудь, что приносило бы доход. Смотрел телевизор, почитывал Ницше, без конца щелкал своим фотоаппаратом, переводя на кассеты для него последние деньги. Никто не понимал что происходит, но если я не понимала и предпочитала молчать, зная, что если ты не хочешь об этом говорить, то и бесполезно допытываться, то твой отец ждать, пока ты разберешься со своими экзистенциальными проблемами, не собирался и со скандалом выставил тебя из дома, сказав, что не потерпит под своей крышей лени и тунеядства.
Тут же забыв обо всех претензиях к тебе, я начала…

 
Хуторная Елена “Вначале была страсть” роман

 
Купить книгу в формате .doc
 
Купить книгу в формате .fb2
 
Купить книгу на XinXii
 
Купить бумажную книгу
 
 
Перейти на страницу книги “Моя прекрасная игра”
 
 

6 Комментарий Моя прекрасная игра

  1. Татьяна

    С удовольствием прочитала отрывок из книги, очень понравилось, жаль что это лишь отрывок …

    • Хуторная Елена

      Спасибо Вам, Татьяна, за проявленный интерес! Если же захочется почитать книгу дальше, то ее всегда можно приобрести как в бумажном, так и электронном виде.

  2. Ирина

    Здорово пишите, зачиталась!А со мной это не часто бывает.

    • Хуторная Елена

      Спасибо, Ирина, ваша похвала приятна ))) По себе знаю, как нелегко бывает найти чтение по душе!

  3. Ирина

    Елена, отрывок из книги “Вначале была страсть”и напомнил мои далекие прекрасные студенческие годы…

    • Хуторная Елена

      Ирина, очень рада, что так!

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>