Моя прекрасная игра

 
 
Книга II
 
Моя прекрасная игра, или Любовь вместо любви
 
 


  

Я не была оригинальна – мне хотелось любить и быть любимой. С двенадцати лет я мечтала о том, как встречу того самого, единственного, самого лучшего и самого необыкновенного, кто будет любить меня самозабвенно и сделает меня счастливой. Примерно в то же время я прочитала «Зверобоя», и именно тогда, впервые, при чтении этой книги я вместе с главным героем, впервые увидевшим в женщине женщину, испытала это ощущение – сладкое и тянущее, обещавшее много радости, еще непознанной и оттого еще более заветной. С тех пор в моей жизни всегда был мальчик, парень, молодой человек, мужчина, с которыми я и связывала надежды на создание своей великой истории любви.
Пока мои мужчины были мальчиками, я влюблялась в них безмолвно, наблюдала за ними издалека и мечтала, мечтала, мечтала. Больше всего любила, когда брата не было дома, – тогда я закрывала дверь в нашу комнату, ложилась на свой узкий диван и на грани сна и бодрствования придумывала миры, в которых встречалась со своими возлюбленными. Ведь что самое главное во всех сказках? Правильно – встреча и признание. Она в цветах и лентах, он припал на одно колено, не дышит, смотрит с обожанием.
Мы с Элей, любимой подругой, не раз обсуждали эту тему – в сказках есть все о том, как герои влюбились друг в друга, и ничего относительно того, что было после этого. Кому-то, несмотря на то что они выросли на тех же историях, это не помешало организовать счастливую семейную жизнь – они как будто родились с пониманием, что жизнь состоит не только из букетов, конфет и свадьбы. Но я точно не принадлежала к числу этих людей. Все время, пока мы жили с моим первым мужем Славой, я не переставала винить его в том, что период ухаживания закончился так быстро, – я упрекала его в этом все десять лет, что мы были вместе.
Сашка, мой старший брат, первый раз привел к нам Славу, когда я училась в последнем классе школы. Это было перед Новым годом, я сильно переболела гриппом и сидела дома, ожидая окончательного выздоровления. Была немного вялая, разомлевшая от бесконечных клюквенных морсов и чая с лимоном, куталась в плед, не вылезала из шерстяных носков. Сидела в углу своего дивана с книгой, пока Сашка и Слава возились с какими-то проводами в свете настольной лампы – единственного источника света, который мы с братом признавали, будучи в том юном возрасте. Я поглядывала на них поверх книги – читать не хотелось, держала ее, скорее, для вида. Оба темноволосые, крепкие, плечистые, только у Сашки карие глаза, а у Славы голубые. Они так хорошо смотрелись вместе, может, я только потому и обратила внимание на Славу, что его достоинства рядом с Сашкой словно умножались на двое, впрочем, как и сашкины рядом с ним.
Слава был старше меня на три года, студент, учился в институте вместе с Сашкой, но из-за того, что он общался с моим братом, который пошел учиться уже после армии и потому был старше Славы еще на два года, сам Слава казался мне таким же взрослым, как брат. Наша разница в возрасте казалась настоящей пропастью, кроме того, у Славы была невеста. Его влюбленность в нее была такой чистой, такой искренней, что он был единственным знакомым парнем, которого я ни разу не примерила на роль собственного жениха. Мне нравилось представлять его таким – честным, верным, искренне, навечно влюбленным.
Этот его образ заполнил тогда все мое существование, заменив мне на время книги, за которые и так не хотелось браться, и общение с друзьями, которого я была лишена из-за болезни. Но тем чище, прозрачнее было это настроение, которое Слава вызывал во мне, его ничто не омрачало, не смущало, оно было легким, светлым, и, самое главное, – от него нечего было ждать. Не ждите, и все получится. Я мечтала только о том, что когда-нибудь я, возможно, встречу парня, похожего на Славу. Прикидывала, кто мог бы сгодиться на эту роль, кто смог бы так же любить меня, как он любил свою невесту. Ее звали Татьяной. Мне виделся некий знак в том, что наши имена похожи – Таня и Аня.
Сашка и Слава фотографировались на Новый год, и, словно случайно, я прибрала снимок, на котором они были запечатлены вдвоем, и стала использовать его в качестве закладки. Иногда отрывалась от чтения, останавливала взгляд на их лицах – таких довольных, счастливых. «Аня, Аня, – восклицал Слава, когда я пыталась навести резкость, – фотографируй скорее, этот гад повис на мне всей своей тушей! И убери рога от моей головы, грязный подонок, убери сейчас же!» – отмахивался он от Сашки, норовя ткнуть ему под дых.
Иногда пространство вокруг нас складывается таким чудесным образом, когда, казалось бы, все то же, но все предметы и люди в нем словно оказываются выстроены как бесконечно отражающиеся друг в друге зеркала. Малейшего луча света оказывается достаточно, чтобы осветить все вокруг, потому что он многократно отражается из поверхности в поверхность, приумножаясь в разы. В такие моменты будто не живешь, а плывешь по жизни с вечным ощущением непреходящей благостности бытия. Кажется, что рецепт счастья так прост и навсегда понятен, что теперь ты сможешь с легкостью воспроизводить его снова и снова, и потому не испытываешь ни тревог, ни сомнений, только бесконечную благодарность за то, что все так хорошо.
Мне в то время не хотелось ни злиться, ни раздражаться, я во всех видела только хорошее, я всех любила и не испытывала ни малейшего порыва обижаться на кого-либо. Это не требовало от меня никаких усилий, получалось само собой, потому что за мной был такой тыл и такой резерв сил, которые я получала от невольного участия в нашем с Сашкой и Славой трио, что его с легкостью хватало на весь мир. «В тебе, Анечка, есть что-то необычное, – однажды сказал мне учитель физики, – иные ученики так себя ведут после того, как поставишь им “три”, что хочется тут же исправить на “кол”, а тебе поставил “четыре”, и сам теперь жалею, что не “пять”».
Вы замечали, как обезоруживающе действует на людей, когда на что-то неприятное, исходящее от них, вы реагируете по-доброму и с пониманием? Люди открываются и расцветают. Они так привыкли, что их отвергают, что любой искренний акт приятия их действий и поступков вызывает желание довериться целиком тому, кто проявил к ним такое участие. Зачастую нам просто не хватает сил на такую щедрость, но мне тогда хватало и вообще казалось, что это настолько естественно, что так теперь должно быть всегда.
После Нового года я окончательно поправилась, снова взялась за учебу и вернулась к своим мечтам. Мне все еще нравился мальчик из моего класса и даже казалось, что он вполне мог бы любить меня так же, как Слава любил свою невесту, – с каждой своей новой грезой я все больше начинала верить в это.
Весной Сашка тоже завел себе подружку и почти перестал появляться дома, но Слава словно прирос к нам и продолжал приходить и в отсутствие своего друга. У него и моего папы были какие-то свои дела, связанные с фотографией, кроме того, я и сама рада была узнать его лучше, чтобы с максимальной точностью скорректировать свои требования к будущему избраннику, поэтому с удовольствием проводила время в его обществе. Он мне часто рассказывал о Татьяне – судя по его рассказам, она была очень активной, смелой, пробивной, и мне, слушая его, очень хотелось быть такой же. Правда, спустя какое-то время, к лету, он перестал говорить о ней. На все мои вопросы отвечал уклончиво, а потом вдруг Сашка в один из своих спонтанных и стремительных набегов домой кинул мне на ходу:
– Так ведь они же расстались!..
Не помню, в какой именно момент рассыпался мой счастливый зеркальный мир – когда я услышала от брата эти слова или когда вечером пришел Слава, посмотрел на меня, улыбнулся, и я вдруг все поняла: это из-за меня он расстался с Татьяной и из-за меня, главным образом, продолжал ходить к нам домой. Причем это давно уже понимали все вокруг, кроме меня самой, всецело занятой своими мечтами.
Это открытие словно открыло плотину, и радость, смятение, восторг, сомнения и страх враз смели всю мою благостность, в один момент вывели меня из моего счастливого равновесия, находясь в котором было так просто всех прощать и любить, и бросили на качели, раскачивающиеся с невероятной амплитудой. Конечно, мне нравилось возноситься высоко вверх, только ведь и падать приходилось далеко вниз. Вверх – как, значит, Слава меня… как это сказать? Любит, что ли? Слава меня любит! Вниз – но как же Татьяна? Неловко-то как перед ней – я же ничего такого не хотела! Правда, о Татьяне я забыла быстро – слишком абстрактной она для меня была, да и очень скоро стало известно, что она все же вышла замуж. Что ж, отказ жениха жениться – не повод отменять свадьбу.
И опять вверх – теперь мне не нужен Сашка в качестве связного между мной и Славой! Вниз – мама против того, чтобы я встречалась с таким взрослым парнем. Вверх – все-таки согласилась! Вниз – но жениться родители нам все-таки не разрешают, хотя Слава сделал мне предложение. Сказали, что вот доучитесь оба, и тогда… Да только когда это будет! Вверх – дали согласие на нашу свадьбу после того, как Слава доучится. Ура, всего год остался! Вниз – Слава не хочет большую свадьбу. Вниз – он становится невозможным, когда чего-то не хочет. Вверх – но он такой милый с этими цветами за спиной и с самой любимой мною улыбкой на лице!
Я потом часто вспоминала свое отношение к Славе до того, как он признался в своих чувствах ко мне, и то, как оно изменилось после этого. Слава просто был, пока я не воспринимала его как своего парня, и я была счастлива от этого. Смотрела на его фотографию с братом, на него самого, когда они паяли что-то за нашим письменным столом, радовалась каждому его слову, улыбке, заговорщицкому подмигиванию, даже не надеялась, что когда-нибудь он проведет рукой по моей щеке, назовет единственной. И тем не менее тогда я была куда счастливее, чем когда он стал моим, и я стала все время следить за тем, не маловато ли нежных слов он мне говорит, не опаздывает ли на свидания, не пренебрегает ли мною, а может, он женится на мне из-за «того самого», чего без свадьбы не получить, или вообще только потому, что Татьяна сама его бросила, а я оказалась под рукой!..
Понимаю сейчас, сколько Слава сделал для меня и наших отношений, терпеливо убеждая меня в том, какая я красивая, необыкновенная и как он меня любит. Но мне всегда было мало – только он замолкал, как я тут же начинала сомневаться, по-прежнему ли он любит меня или чувства уже начали угасать. Это мучило меня все десять лет нашего брака, меня словно переклинило на этой стадии признания, а все почему? Потому что я не знала, что должно последовать за ней. Казалось, что после обретения любви жизнь должна превратиться в вечный праздник, но праздник отшумел и погас, а жизнь снова стремилась скатиться в скучную рутину. Снова было все то же, только теперь к жизни добавились невеселые настроения Славы, плохое самочувствие Славы, беспокойство из-за Славы, который не пришел вовремя, обида на Славу за неудачные шутки, за невнимание, за нежелание уступать.
Конечно, были и счастливые моменты, настолько счастливые, что эмоции от них перекрывали невзрачную повседневность: вставая рано-рано утром, Слава привозил мне на Восьмое Марта нежные полузамерзшие тюльпаны с центрального рынка, а в какие-нибудь выходные мы с ним шли на премьеру фильма или даже в ресторан – его отец давал денег или мама доставала пригласительные. Славин папа был ученым, имел высокую ученую степень и занимал серьезную должность в одном из НИИ Академгородка – я так и не научилась толком разбираться в их иерархии, тем более что для меня Степан Николаевич так и остался просто славиным папой, спокойным, домашним человеком, любящим горячий борщ и тишину у себя дома. Мама Славы была заведующей универмага – полезная по тем временам должность, открывающая дверь в мир материального благополучия: ковров, хрусталя, сгущенки и шоколадных конфет. Все эти сладости, которые отродясь не водились у нас дома, тоже, кстати, весьма украшали наши со Славой отношения. «Вот скажу Славке, что ты с ним только из-за конфет дружишь!» – выдал мне как-то брат. Я тогда обиделась, а теперь думаю, что, возможно, он был не так уж неправ.
Конечно, я это не афишировала и вообще была уверена, что я не такая, но иногда смотрела на то, как подруги заводят отношения с теми, у кого ничего нет, и в голову пробиралась крамольная мысль – а зачем тогда? Безусловно, должны быть чувства, полагала я, это само собой, но если человеку даже нечем продемонстрировать свое отношение, то как он может вызывать какое-либо расположение к себе? В конце концов, все люди получают что-то от отношений, в которые вступают, будь это что-то материальное или нематериальное, и по всему выходило, что мне нужен был не мужчина сам по себе – мне хотелось праздника, который тот мог бы мне обеспечить. Мне было не нужно, чтобы кто-то таскал воду и рубил двора, мне было где жить, было что есть, мои сексуальные потребности тогда еще не проснулись в полной мере и мне не нужен был компаньон во всех моих делах – я любила быть одна. Мне хотелось развлечений, ярких встреч и впечатлений, обожания, конфет, в конце концов, и, насмотревшись картинок про сказочную жизнь принцесс, я полагала, что именно любовь и мужчина, ее ко мне испытывающий, обеспечат мне все это. Однако далеко не сразу поняв ошибочность таких выводов, я, вместо того чтобы искать развлечений и впечатлений, вышла замуж и снова получила обычную, повседневную семейную жизнь.
На следующий день после свадьбы Слава поехал возвращать взятые напрокат украшения на машину – Сашка, который обещал это сделать, оказался не в состоянии куда-либо ехать, как, впрочем, и большая часть гостей, а родители были заняты хлопотами с иногородними родственниками. А я проплакала весь день. Снова надела платье, смотрела на себя в зеркало и думала, неужели это все??? Вот так и кончится моя сказка про принцессу, которая ни разу больше не наденет такого платья?! И впереди сплошная скука – учеба, будни, жизнь в чужом доме…
К счастью, со славиными родителями мы жили недолго, потому что они заранее позаботились о том, чтобы обеспечить сына кооперативной квартирой. Правда, мне ни на процент не дали поучаствовать в ее отделке и обстановке – всем занималась мама Славы, Ангелина Петровна, но вкус у нее был хороший, даже местами изысканный, чего стоила одна только ванная, отделанная в бело-сиреневых тонах, в которой даже полотенца были подобраны в тон – сиреневые, розовые и нежно-голубые. Так что квартира мне все-таки нравилась, да и, кроме отделки, после переезда мне еще много чего пришлось обустраивать в нашем новом жилище, за что я с удовольствием и даже азартом взялась, отчего снова ненадолго почувствовала вкус к жизни.
Мой энтузиазм, однако, довольно быстро сошел на нет, тем более что к тому времени я была уже на седьмом месяце беременности, и мне становилось все тяжелее ездить на учебу в институт и успевать при этом заниматься домашними делами, которые все неожиданно оказались на мне. Мне так хотелось, чтобы Слава мне помогал или хотя бы уделял мне хоть какое-то внимание, но, поступив осенью в аспирантуру, он начинал все больше отдавать времени учебе, днями пропадал в институте, работал над каким-то проектом, проводил опыты, домой возвращался усталый, отстраненный. Считал, что делает то, что должен делать, а я со своими задачами должна справляться сама. Раздражался, когда я в который раз заводила разговоры о том, что мне не хватает его участия, поддержки, не понимал, о чем я вообще прошу, ведь он же говорит со мной, рассказывает о своих делах в институте, выносит мусор, покупает хлеб по дороге домой – какого еще внимания мне нужно? А мне казалось, как можно не понимать? Хотелось ласки, хотелось посидеть с ним обнявшись, поговорить о нас, а не о работе, и пусть бы он шептал мне на ухо что-нибудь милое и нежное, ведь мы же делали все это раньше, так как же можно было не понимать этого теперь! Но, казалось, чем больше я пыталась ему это объяснить, тем больше он сопротивлялся и замыкался в себе, и тем сильнее я чувствовала себя покинутой и никому не нужной.
Он меня не любит! – стонала я, когда мы встречались с мамой. Любит, отвечала она, просто все мужчины так себя ведут, а ты не обращай внимания, подумай лучше о ребенке.
А что о нем было думать? Живот рос и этим наводил на меня еще большую тоску. Не могу сказать, что я не хотела ребенка, – ведь я верила, что с его рождением поведение Славы снова изменится к лучшему, но вот живота этого я точно не хотела и к тому же боялась родов. Боже, я сама еще таким ребенком тогда была.
Летом, через год после нашей со Славой свадьбы, женился Сашка. Мне как раз подходил срок рожать, и этот праздник стал апофеозом моего разочарования в жизни: все вокруг были такими нарядными, веселыми, беззаботными, а я сидела огромная, как дом, мне было жарко и обидно, казалось, что они, две мои любимые черноволосые головы, Сашка и Слава, предали меня, собравшись около красавицы-невесты Леночки. Слава был свидетелем на их свадьбе, и, конечно, ему было не до меня. Лишь изредка он находил меня глазами или подходил ко мне, улыбался, спрашивал, все ли у меня хорошо, но не успевала я ответить, как он уже снова торопился убежать, призываемый кем-то по поводу каких-то неотложных дел. Мне после этого становилось еще тоскливее, чем если бы он вообще не подходил и не спрашивал, ведь, получается, ему было все равно, как я на самом деле себя чувствую, и подходил он только из чувства долга и рад был бы вообще не подходить и не отвлекаться от веселья, царящего вокруг!
Вообще наши отношения со Славой во всем были подобны этому общению на свадьбе, которая, в свою очередь, в точности повторяла его манеру обниматься: он подходил ко мне, прижимал к себе, я приникала к нему, разделяла с ним общий центр тяжести, который он навязывал вместе с собой, но вскоре его внимание переключалось на что-то другое, после чего он без всякого предупреждения отстранялся и уходил, а я каждый раз теряла равновесие и едва не падала, утратив его в качестве опоры. Это подобно конструкции, когда одну доску подпирают другой, так, чтобы они, поддерживая друг друга, стояли вертикально. Конечно, если одну из них убрать, другая неизбежно упадет, так вот Слава никогда не заботился о том, что я могу упасть, когда он, не считая нужным дать мне восстановить собственное равновесие, устраняет себя из этой конструкции.
Он не чувствовал, не понимал, что иногда просто забывает обо мне в наших отношениях, не придает большого значения тому, что я чувствую и думаю, удобно ли мне, хорошо ли. Хотя, с другой стороны, нельзя было сказать, что он не любил и не заботился обо мне – он любил и заботился. Я знала, что он считает меня красивой и умной, что любит показывать меня своим друзьям, даже на девятом месяце беременности. Просто его любовь выражалась не так и не в том, в чем мне хотелось бы, чтобы она выражалась, – к примеру, ну зачем было демонстрировать меня своим знакомым, когда я находилась определенно не в самой лучшей своей форме! Из-за этого несоответствия что бы он ко мне ни чувствовал, мне почти всегда было плохо.
Рождение дочери усугубило мое отношение к нему – мне казалось, что его никогда нет рядом, когда это нужно. Иногда у меня возникало чувство, словно я бесконечно бьюсь головой о глухую стену в тупике, а она как стояла, так и стоит, мало того, тебя там даже не видит никто – никому ты не нужна, чтобы искать тебя по темным тупикам. Мама наблюдала за мной со скорбью в глазах, старалась мне помочь, посидеть с Аленкой, чтобы я могла хотя бы на улицу выйти, в магазин сходить, но я словно и ее винила в чем-то – в том, видимо, что она не рассказала мне, как все будет на самом деле. Воистину, когда хочешь найти виноватого, всегда рядом окажется кто-то, кто вполне сгодится на эту роль, хотя на самом деле будет при этом совершенно непричастен к твоим проблемам.
Все не так, думала я, все не то. Как это исправить? Развестись? Искать другую любовь, которая выражалась бы именно так, как я это видела и понимала? Но я после этого осталась бы одна с ребенком, а я не хотела так жить, совсем о другом я мечтала. К тому же даже если бы я развелась, наличие ребенка делало невозможным реализацию той мечты, которая все еще не отпускала меня. Я больше не представляла себе жизни без дочки, но как я могла распоряжаться собой теперь, когда у меня была она? Мне казалось невозможно неправильным обречь ее на жизнь с каким-то чужим дядей под одной крышей, хоть каким хорошим этот мужчина ни оказался бы для меня самой. Всегда осуждала матерей, которые обрекали своих детей на такое, и даже если отношения между детьми и отчимом складывались вполне удачно, я всегда думала, что это все равно совсем не то, что жизнь с родным отцом.
Осенью, когда Аленке был год с небольшим, Сашка развелся со своей Леночкой. Каким это показалось мне ужасным – мало того, что они сами потерпели крах всех своих надежд, так еще и все окружающие стали свидетелями этому! Я вцепилась в наш брак со Славой с новой силой и решила, что буду терпеть – ради дочери, ради того, чтобы не стать такой же неудачницей. Хотя в свете этих новых событий оказалось не так уж трудно пересмотреть отношение к своей жизни, потому что я получила возможность сравнить и убедиться, что мне все же есть за что ценить Славу и мою жизнь с ним. На какое-то время это примирило меня с существующим положением вещей.
Сейчас смотрю на все это со стороны и вижу, как мы сами делаем все, чтобы быть несчастными. Мне кажется, если бы тогда мне помог кто-нибудь, подсказал, если бы я тогда знала все, о чем мы позже говорили с Кириллом и о чем я прочитала потом в книгах, то я не сделала бы столько ошибок. Хотя, с другой стороны, я наблюдала за тем, как взрослела моя дочь и видела, что ей эти знания далеко не всегда помогают. Значит, мало знать? Нужно иметь опыт? Опыт ошибок?
Теперь для меня совершенно ясно, почему Аленка так много болела в детстве, – потому что я сама была больна, недовольна, обижена и заражала этим состоянием всех вокруг, переносила свое недовольство на отношения со Славой и с самой Аленкой. Кажется, придись моя молодость на наше теперешнее время, когда открыт доступ к пониманию многих истин, не вела бы я себя так, как вела тогда, нашла бы способ договориться с собой. Но, с другой стороны, глядя сейчас на молодые пары, я вижу, что они совершают те же самые ошибки, не знают, не понимают, не хотят видеть. Таскают детей на море и на дачу, кормят их фруктами и витаминами, водят по специалистам вместо того, чтобы перестать ругаться и выяснять отношения. У меня только одно объяснение этому – как не все склонны заниматься спортом, даже элементарно поддерживать себя в удовлетворительной форме, хотя всем доподлинно известно, как это полезно, так же не все понимают, как много они для себя сделают, если научатся жить в мире с собой и окружающими. Кроме того, эта полезность пока не пропагандируется официальной наукой, и медицина не стремится рекомендовать хорошее настроение как средство от всех болезней, а нам всегда будет проще послушать кого-то авторитетного и напичкать себя таблетками вместо того, чтобы сделать над собой усилие и улыбнуться в тот момент, когда мы гораздо больше настроены на страдания и жалость к себе. Сколько они доставляют нам удовольствия! От них так же сложно отказаться, как от вредной еды – знаешь, что вредно, нездорово, что все съеденное повиснет на тебе некрасивыми килограммами, но все равно ешь и ешь, и с каждым разом хочется все больше и больше. Бесполезно отрицать это – мы едим, потому что нам нравится, и страдаем, потому что это доставляет нам удовольствие. Про еду ведь никто не отрицает, что в нас никто насильно ее не заталкивает? И про страдания бесполезно отрицать – что бы мы ни говорили, это только отговорки.
Я возненавидела бы любого, кто сказал бы мне такое двадцать лет назад – я, кстати, и ненавидела, когда Кирилл говорил мне об этом, – да и кто потерпит, когда то, к чему мы привыкли относиться так серьезно, называют ерундой? Что же мне делать? – трагично вопрошала я. Не обращать внимания? Делать вид, что ничего не происходит? Ну вот зачем ты так нервничаешь? – спрашивал меня Кирилл вместо того, чтобы ответить на мой вопрос. Мы же сейчас просто говорим, рассуждаем. Но как с ним можно было просто говорить? Хотя, конечно, можно было – в конечном итоге, Кирилл был совершенно прав, просто я не видела этого, не хотела видеть – страдать было привычнее и приятнее.
Мне не хватало цветов, слов любви, обожания в глазах, ласки, нежности – мне не хватало внимания от моего мужа. Слава всегда был занят своими делами – своей учебой, написанием кандидатской, своими друзьями, семьей, которая включала родителей, бабушек, теток, дядьев, двоюродных братьев и сестер. Все родственники требовали общения, присутствия на днях рождения, на дачах, и я не могла простить Славе, что на дачи и дни рождения у него хватало сил и времени, а на то, чтобы сходить со мной в театр, нет. Первые несколько лет брака мы скандалили из-за этого постоянно – я не выносила, когда он задерживался на работе, слишком часто бывал у родственников, если не дай бог шел куда-то с друзьями, с тем же Сашкой, например, который снова был свободен и потому, на мой взгляд, тем более не годился в друзья моему мужу. Слава в долгу не оставался: хмурился, хватался за голову, хлопал дверями, кричал, что на кой ему нужна такая семейная жизнь, особенно подчеркивая язвительным тоном слово «семейная». Приходил ко мне, когда я затихала, вытирал мне слезы, мы мирились, а на следующий день все повторялось.
К счастью, когда Аленке исполнилось четыре года, она пошла в садик, а я, к тому времени уже закончив заочно институт, вышла на работу. И вдруг поняла, что даже несмотря на то, что я не могу получить желаемое от Славы, я могу мстить ему за это каждый день.
Внешне моя свекровь, Ангелина Петровна, ничем не показывала, что сочувствует мне, но при этом регулярно снабжала меня вещами, косметикой и парфюмерией, что позволяло мне весьма неплохо выглядеть. Вообще, надо сказать, тогда мне грех было жаловаться на материальную сторону своей жизни – у меня было многое из того, чего не было у моих ровесниц: мне перепадали американские джинсы, польские плащи, югославские сапоги, я могла что-нибудь сшить у портнихи Ангелины Петровны из натурального шелка, шерсти или льна, отрезы которых у нее не переводились, мне не приходилось стоять в очередях за хорошей тушью или французскими духами, не приходилось зашивать капроновые колготки – все это у меня просто было. К слову, думаю, именно способности свекрови не позволяли нашей семье ощущать тяготы надвигающейся перестройки так, как это в полной мере ощутили на себе окружающие: в то время предпринимательский талант Ангелины Петровны раскрылся в полной мере.
Все тогда переворачивалось с ног на голову, перевернулось и это – неожиданно она, работница сферы торговли, всю жизнь терпевшая чуть снисходительные насмешки мужа в сторону своей профессиональной деятельности, как чего-то не слишком достойного, превратилась в уважаемого предпринимателя, единственного кормильца семьи, в то время как сам Степан Николаевич, заслуженный ученый, академик, большая величина и гордость своего НИИ, постепенно скатился в своем существовании до тривиального пенсионерства. Не захотел, не смог вернуться в институт, даже когда самые тяжелые времена остались позади, не нашел в себе сил признать за жизнью право быть не такой, какой он привык ее видеть. Как, впрочем, и Слава, увы. Так что несмотря на то что после развода с ее сыном отношения с Ангелиной Петровной у нас не сложились, до сих пор в глубине души уважаю ее за перманентный интерес и любовь к жизни, спасшие ее во времена, благополучно пережить которые удалось далеко не всем.
Возвращаясь к рассказу о моем выходе на работу, должна заметить, что новый интерес к жизни, которому она поспособствовала, был связан вовсе не с самой работой – я была специалистом отдела кадров на хлебокомбинате и ничего особо захватывающего в своей деятельности не обнаружила. Устроиться туда мне тоже помогла Ангелина Петровна: людей тогда все больше увольняли и отправляли в бессрочные отпуска, поэтому без ее помощи попасть на такое предприятие у меня, человека без связей и опыта работы, не было никаких шансов. Но, к счастью, получив это место, я оказалась достаточно далеко от нее и ее влияния, чтобы не переживать из-за своего скорого знакомства с Лёней – перед последним курсом института он отрабатывал практику на том же хлебокомбинате. Он был прикреплен к одному из инженеров хлебопекарного цеха, но заниматься его образованием никто особо не стремился, поэтому Лёня нередко заглядывал к нам в службу кадров, где всегда можно было выпить чаю и найти дружелюбных собеседниц. Однако очень скоро он начал приходить именно ко мне.
Как когда-то у меня создавалось впечатление, что Слава неизмеримо старше меня, так теперь я не могла избавиться от ощущения, что я намного старше Лёни, хотя на самом деле наша разница в возрасте составляла едва ли больше двух лет. Он казался мне совсем мальчиком – милым, ласковым, искренним. От него исходил студенческий дух, который ассоциировался у меня с лучшим временем моей жизни и перед которым я не могла устоять – смотрела на Лёню, и все самое светлое затопляло душу. Я заваривала ему чай, угощала сушками и карамельками, и, глядя на то, с какой радостью и благодарностью он отзывается на мою бесхитростную заботу о нем, чувствовала, как снова отогреваюсь, оттаиваю, как снова что-то живое, восторженное начинает биться в душе. Такое желанное, но такое забытое, словно этого и не было никогда. При этом я ни на минуту не забывала о Славе, который был навеки виноват в том, что сам не дал мне этого.
Сейчас понимаю, что месть не самое лучше чувство для руководства к действиям, и рада, что судьба не дала мне зайти слишком далеко в моих отношениях с Лёней, как, впрочем, и со всеми, кто был после него. Тогда я мучилась из-за этого, злилась, что мне снова и снова приходится расставаться с теми, кто становился мне дорог, но теперь вижу, как мне везло, что все они уходили из моей жизни раньше, чем я успевала позволить себе выйти за рамки флирта, ведь первый же случай, когда не ограничилось одними улыбками и намеками, привел к развалу моей семьи. С одной стороны, это было неизбежно, но, с другой, раньше, чем это случилось, я и не была готова к этому, несмотря на все свое недовольство, так что все эти расставания все-таки были к лучшему.
Лёня мне очень нравился, и наверняка в какой-то момент в моих мыслях о нем стало бы меньше мести Славе и больше самого Лёни, однако его практика подходила к концу. В последние ее дни он делал непривычно долгие паузы в разговоре, смотрел на меня подолгу серьезными взглядами, но, хотя мне было действительно жаль, что мы расстаемся, я оказалась не готова на них ответить. Таила в глубине души надежду, что сила настоящего чувства не даст оборваться нашим отношениям, тешила себя мечтами, что мы будем продолжать встречаться, потому что Лёня не сможет отказаться от меня, но, конечно, ничего такого не случилось – после своего ухода с хлебокомбината Лёня ни разу не дал о себе знать. Правда, я и сама тосковала по нему недолго – вскоре место в моей душе, где в пику Славе светился Лёня, занял Андрей.
Он был начальником производства, и его присутствие я чувствовала всегда, даже если бывала занята Лёней, когда Андрей Владимирович заходил в наш кабинет. Он был тих и безмолвен, но не прост. Редко когда отвечал на шутки и заигрывания хохотушек из нашего отдела, но это нисколько не умаляло их интереса к нему, даже напротив. О нем ходило много слухов: кто-то говорил, что он давно не живет со своей женой, другие утверждали, что она психически больна и потому он ее ото всех прячет, некоторые же были уверены в том, что у него вообще нет никакой семьи и никогда не было. Но постойте, можно было бы возразить им, а как же штамп в паспорте, обручальное кольцо на пальце? А для вида, услышали бы в ответ.
Однако в действительности оказалось, что дело было не в жене, а в самом Андрее: у него были сомнения в крепости собственного рассудка, потому что его дед и его отец страдали душевными расстройствами – именно поэтому он предпочитал, чтобы о его личной жизни знали как можно меньше. Он и мне рассказал об этом далеко не сразу, мы даже просто говорить начали только через месяц после того, как Лёня ушел с завода, и только потому, что появился повод для этого – специалист, который занимался кадрами производственного отдела, ушла в отпуск, и дела на время ее отсутствия передали мне.
Поначалу Андрей и со мной все больше молчал и только смотрел – подниму голову от бумаг, а он наблюдает за мной. Я долгое время из-за этих взглядов не видела его глаз, не знала, какого они цвета, потому что смущалась мгновенно, едва заглянув в них. Отводила взгляд и, возвращаясь к табелям и ручке, медленно заливалась краской, понимая, что Андрей все так же продолжает смотреть на меня. Уже должна была вернуться из отпуска девушка, которую я подменяла, когда он наконец начал говорить со мной. Вдруг стал задавать вопросы на нейтральные темы, словно камешки в окно кидал: выгляну – не выгляну? И я подходила к этому окну так же осторожно, как он, смотрела, говорила тихо и мало, боясь потревожить тишину, царящую внутри него. Лёня был солнцем, а Андрей луной, и чем больше я его узнавала, тем сильнее мне хотелось его согреть. Хотя нужно ли луне наше тепло? Ей нужны только зрители, способные оценить красоту пейзажей, что она создает, и так как я была способна на это, Андрей надолго занял место подле меня, не устрашась даже массы сплетен, которую его поведение породило.
К слову сказать, оснований для подозрений нас в чем-либо не было никаких. Я даже не знаю, что стало вызывать во мне большую тоску – то, что Слава по-прежнему не чувствовал никакой потребности привносить хоть какую-то романтику в нашу с ним жизнь или что Андрей, выбрав некую мертвую точку в наших отношениях, почти два года светил на меня всегда с одного и того же расстояния. Мы с ним танцевали на новогоднем вечере, он говорил, как бы он хотел ощутить, каково это – быть всегда со мной, сжимал мне руку, шептал на ухо, едва не касаясь губами кожи, мне казалось, что вот оно, уже близко, то самое, долгожданно-сладкое, столько времени мучавшее предчувствиями!.. Но наступал новый год, и мы с Андреем снова как ни в чем не бывало встречались на работе, и жизнь текла своим чередом, словно не было ни бала, ни срывания масок. Не знаю, чего я ждала, наверное, именно потому, что я сама не могла ответить на этот вопрос, этого и не случалось. Что это, спрашивала я себя, неужели судьба такая – находить состояние вечного, нерушимого постоянства? Кто-то, как Эля, всю жизнь стремится к нему и никак не обретет, а я, наоборот, никакими способами не могла от него избавиться.
Именно тогда, кстати, мы с Элей и познакомились – мне до судорог захотелось хоть что-нибудь сделать не так, как обычно, вразрез со всеми правилами, традициями и разумными доводами. Казалось невозможным продолжать жить в той же квартире, в которой мне ничего не разрешалось менять, как по расписанию ездить к родителям, друзьям, летом на выходных на дачу, отдыхать все в том же санатории, где мы бывали каждый год в одно и то же время, казалось невозможным и дальше одно и то же делать, говорить, думать.
Был апрель, и я решила поехать на море, но в связи с этим возникла необходимость найти себе кого-то в компанию, потому что Слава ехать отказался наотрез – работа, диссертация и вообще «съездим, как обычно, в августе, в проверенный санаторий, а не абы куда с бухты-барахты». Ангелина Петровна, не сказав ни слова, принесла две путевки, но даже когда она, отдавая их, посмотрела на меня внимательно – ведь ей уже давно могли донести об Андрее! – во мне ничто не дрогнуло и не уменьшило моей решимости.
Андрей знал про путевки и знал, что я ищу спутника для своего путешествия. Пожелал мне счастливого пути. Конечно, хорошо, что он со мной не поехал, о чем я только тогда думала. Просто понимаю сейчас, насколько меня тяготила сложившаяся ситуация, если я готова была так рисковать и ехать с ним в случае, если бы он сам этого захотел.
Элю я позвала с собой, уже окончательно отчаявшись найти себе компанию для поездки, – как раз в тот момент, когда я уже не надеялась услышать от кого-нибудь положительный ответ, она вдруг согласилась. Мы были такие разные – я из более-менее благополучной семьи, устроенная, обеспеченная, и она, пришедшая после института в отдел делопроизводства на крошечную зарплату и имеющая далеко не самые оптимистичные перспективы в плане карьеры. Но неожиданно именно Эля дала мне все то, чего мне так хотелось, – ощущение новизны, свободы, свежего ветра в лицо. Обещание того, что все еще будет. Глядя на нее, слыша ее смех, мне хотелось лететь – это было очень похоже на влюбленность, причем поведение окружающих мужчин, которые всегда безошибочно чувствуют и реагируют на светящуюся от счастья женщину, полностью подтверждали это – нам с Элей прохода не давали, комплименты и предложения разного рода, начиная от совместного проведения вечера до предложений руки и сердца, сыпались со всех сторон беспрерывно.
Когда мы вернулись, Эля стала третьей в наших непростых отношениях с Андреем – не в том смысле, что она стала претендовать на место в его сердце, а в том, что она гармонично разбавила наше лунное безмолвие, чем порядком оживила отношения, которые грозили вот-вот стать еще одним разочарованием.
Нет, я не видела, что все повторяется и потому снова ведет в тупик. Я избрала Андрея на роль своего спасителя, а вместо этого получила еще один повод для мучений. По сути, его я винила в том же, в чем винила и Славу: в бездействии, в инертности, в том, что он, как и муж, избегал любых всплесков в наших отношениях. Может, я и не нужна была ему вовсе? Но нет, тогда бы он не приходил ко мне снова и снова, не рассказывал о себе, не искал моего внимания, моей безмолвной поддержки. Да и как женщина я, безусловно, была ему интересна, и это проявлялось весьма недвусмысленно, когда для этого складывались подходящие условия, другой разговор, что это случалось весьма редко в силу крайней осторожности Андрея в подобных вопросах.
Итого, Слава был неромантичен, Андрей слишком острожен, рядом с ними только и оставалось, что умереть от тоски по празднику – с одной Элей мне было хорошо! Тут-то бы и заметить подсказку, но нет, я по-прежнему мечтала о чем-то или, скорее, о ком-то таком, кто пришел бы и вырвал меня из серой обыденности, задарил подарками, цветами, кто держал бы меня за руку, обнимал ночью, шептал на ухо. Почему бы мне было не спросить себя: а что дальше? Но нет, я не спрашивала – все еще верила, что все как-нибудь сложится само собой, что я просто не нашла нужного человека, поэтому и не живу до сих пор так, как хотела бы жить на самом деле.
Хотя я ведь и не искала этого человека. Во мне порыв к иному, лучшему, всегда странным образом уживался с убеждением, что ничего другого в моей жизни никогда не будет. Почему-то в глубине души я была уверена, что сколько бы я ни мечтала, мне никогда не выйти за рамки своей судьбы, предписанной характером и воспитанием, – быть верной женой и матерью, иметь стабильную, благопристойную семью, которую ничто не сможет сокрушить. Может, это происходило из-за того, что отчасти мне самой это нравилось, доставляла удовольствие мысль, что моя жизнь складывается ровно и удачно с любой точки зрения. Тех, у кого она так не складывалась, я всегда втайне жалела: Сашку, который женился во второй раз и теперь постоянно ругался со своей женой, подруг, мужья которых пили или изменяли им, даже Элю, которой так восхищалась.
После той нашей поездки к морю Эля рассталась со своим молодым человеком – странная история, я даже не представляла, как можно было жить, как она жила эти годы с ним. Возможно, это действительно была любовь, но к чему она привела? Значит, неправильная была любовь, думала я и чувствовала свое легкое превосходство над подругой, хотя и никогда не показывала этого. Да, мне хотелось, чтобы в моей жизни было больше эмоций, но я была уверена, что их можно получать не такими болезненными способами, что можно найти решение, при котором за положительные эмоции не пришлось бы расплачиваться отрицательными. Не понимала тогда, что плюсов не бывает без минусов, что если хочешь подниматься, то придется и падать – по-другому просто не бывает. Сашка – лучшее тому доказательство, которое всегда было у меня на глазах, – он до сих пор живет со своей женой, по-прежнему скандалит с ней, но живет и любит ее, в то время, когда я, сторонница благополучно-пристойных отношений, третий раз вышла замуж. Вот оно – могущественное единство плюса и минуса, не видеть его можно, только если очень не хочешь видеть. Я действительно не хотела, верила, что есть способ всегда жить на подъеме, что просто мне самой не довелось его отыскать. Правда, верить мне оставалось недолго.
Было начало девяностых, время больших возможностей, но и не меньших потерь. Потери меня интересовали мало, но вот как знакомые вдруг резко меняли сферу деятельности и начинали жить совсем по-другому, я видела. Как начинали покупать дорогие машины, квартиры, вещи, ездить за границу по несколько раз в год, Славу это все мало заботило – он по-прежнему работал в институте, писал диссертацию, все стремительно менялось вокруг каждое мгновение, но его интересовала только его привычная жизнь. Не могу сказать, что меня саму особо беспокоило, как мы будем жить в новых условиях, – пожалуй, в этом вопросе я была столь же беззаботна, как Слава, словно думала, что его родители будут помогать нам вечно. Славино бездействие, скорее, служило еще одним поводом проявлять недовольство им, тем, что жизнь проходила мимо него, а он даже не хотел поинтересоваться, какие новые возможности это могло бы предоставить.
– Чего ты от меня хочешь? – завывал Слава. – Я тот, кто я есть, и никогда не буду другим!
Ему и правда удается быть собой до сих пор – когда приходилось совсем худо, он брался писать на заказ диссертации, дипломные и даже курсовые, занимался репетиторством, и все-таки он до сих пор так и работает в своем НИИ, звезд с неба не хватает, но живет вполне достойно, тем более что от отца ему осталось кое-какое наследство. Однако пока мы еще жили с ним вместе, глядя на него, я лишь еще сильнее начинала жалеть себя в духе того, на кого же я трачу лучшие годы своей жизни. К восьмому году нашего брака Слава изрядно поправился и окончательно из спортивного, обаятельного молодого человека превратился в не менее обаятельного, но весьма округлого мужчину. Не могу сказать, что его полнота досаждала мне сама по себе, но она опять же служила доказательством, что Слава – не тот человек, который нужен мне для реализации моего представления о счастливой семейной жизни, потому что в таком браке все должно быть гармонично, а о какой гармонии может идти речь, если муж позволяет себе так распускаться?
В то время меня начали мучить мигрени – у мамы было то же самое, поэтому я считала, что это наследственное. Когда начинала болеть голова, я клала на лоб смоченное холодной водой полотенце, закрывалась в одной из комнат и ждала, пока кончится вечер. Часто брала с собой вязание – вспомнила вдруг об этом занятии, которое всегда мне нравилось и действовало на меня успокаивающе. К тому же оно придавало практический смысл моим бдениям, позволяя при этом оставаться наедине с собой и своими мыслями.
Позже мигрени стали совсем привычным явлением, более того, когда у меня начинало появляться желание побыть одной, я словно начинала призывать их, чтобы это дало мне повод уйти в спальню, выключить свет и ни с кем не разговаривать, никого не видеть – да, в этом смысле болезни такое же средство добиваться своего, как и все остальное, хотя мы и не всегда осознаем это. Вместе с тем, как голова становилась все тяжелее, а резкие движения отдавались все большей болью, у меня снова появлялся предлог выпроводить из нашей со Славой комнаты его и Аленку, закрыть дверь, выключить свет, если не было желания вязать, и сев в кресле у окна смотреть на улицу, на то, как стекают капли дождя по стеклу или как тень от тополиной листвы мечется в свете фонаря, пока в голове, плавно переходя из одной в другую, текли мысли и пока в душе, порождаемые ими, рождались и гасли чувства.
Эля уходила в декретный отпуск. Я была рада за нее – она вышла замуж за хорошего человека, а теперь еще и уходила с нашего хлебокомбината, который умел тяготить своей атмосферой. Влада, элиного мужа, конечно, нельзя было назвать мужчиной мечты, но, кажется, Эля была довольна, даже, как мне подумалось, стала спокойнее и умиротвореннее, а разве не к этому она стремилась? Приятно было видеть, что ее мечты сбываются, хотя меня саму, конечно, не могло не расстраивать то, что я теперь буду общаться с ней гораздо реже. Андрей к тому времени тоже уже уволился – ушел в какую-то частную организацию, маленькую фирму по продаже алкоголя. Я не могла думать об этом без легкого презрения, потому что у нас он управлял всем производством, без малого парой сотен человек, а что ждало его там? Для меня тогда почему-то не имело значения, что зарплату на новом месте ему обещали больше, чем у нас, – еще одно свидетельство того, насколько мало меня заботила материальная сторона жизни.
Уход Андрея расстраивал меня меньше, чем увольнение Эли, – к тому времени все перегорело, он стал для меня настолько привычен, что я начала замечать, что его присутствие чаще утомляет меня, чем развлекает. Жить сразу стало скучно – не о ком думать, не о ком мечтать. Со Славой было все то же – ждешь вечера пятницы, чтобы провести время со всей семьей, вместе поужинать, вместе посмотреть телевизор, а муж приходит домой к тому времени, когда уже все остыло и больше хочется спать, чем что-то смотреть, и от ощущения тепла, что переполняло душу, пока ты занималась приготовлением ужина, остается только смутный ватный ком обиды и непонимания. Нет, ты уже не скандалишь, когда он возвращается, просто раздражаешься из-за всего подряд, не так сказал, не то сделал – все не так, и в конце концов вы, конечно, все равно ссоритесь, зацепившись за немытую чашку или брошенный на спинку стула свитер. А это опять же служит поводом уйти в темную спальню и сидеть там, глядя за окно, даже если за ним ничего не видно, и чувствовать приближение головной боли, которая продлится минимум три дня, придется как раз на выходные и которой можно будет воспользоваться, чтобы не ездить на дачу к свекрам. Я жалела себя и получала все больше поводов жалеть себя еще сильнее, что опять же было вполне логично, ведь положительные чувства порождают положительные, а отрицательные – отрицательные.
И все-таки воля к лучшему во мне тоже не совсем иссякла, просто искала вдохновения, которое, конечно же, однажды пришло. Я была в театре, Слава опять не пошел за мной, хотя Ангелина Петровна достала билеты на отличные места – у центрального прохода в третьем ряду, зато Эля с радостью составила мне компанию. Ей уже подходил срок рожать, но я обещала, что довезу ее на такси до дома, так что Влад ее отпустил и обещал встретить, когда мы подъедем. Хороший все-таки он у нее, носился с ней, как с писанной торбой, а это не могло оставить равнодушной, возможно, именно это и проняло меня тогда.
Хотя вечер вообще выдался удачный – я отогревалась рядом с Элей, кажется, даже уже успев забыть ко времени нашей встречи, как мне с ней бывает хорошо. Спектакль был на редкость душевный, в буфете мы съели какие-то невероятно вкусные пирожные-корзиночки, я выпила ароматный кофе, Эля все время смеялась и смешила меня, так что я даже начала переживать, как бы это не навредило ее положению. Но вернувшись на свои места, мы все-таки немного притихли, и я в ожидании начала второго акта оглянулась по сторонам.
Всегда любила наш оперный театр. После реставрации он, конечно, стал куда красивее, но и до нее меня всегда неизменно вдохновляла высота его сводов, ниши со скульптурами по всей окружности зрительного зала, огромная люстра, сияющая в центре. И на людей мне всегда нравилось смотреть. Люди в театре всегда выглядят немного по-другому, словно лучше, чем есть на самом деле, словно ты во всех них немного влюблен, и это и сейчас так, когда каждый может себе позволить придти в театр в джинсах и кроссовках.
В тот вечер через проход от нас, во втором ряду сидел мужчина. Дорого и стильно одетый, не красавец, но с харизмой и с хорошей фигурой. Совершенно не мой типаж. Я подумала, как странно, что несмотря на все разнообразие, в партнеры себе мы всегда выбираем людей по большому счету одинаковых. Слава, Лёня, Андрей – все они, в общем-то, были схожи между собой, только на первый взгляд казалось, что они разные. Все увлечены работой, придают значение проявлению чувств лишь на первом этапе отношений, не бабники – им можно доверять в этом смысле, все обладают приятной наружностью. Если я еду в автобусе или метро, то всегда цепляюсь взглядом именно за таких, словно помечая мысленно, – вот мой человек, и вот этот, и этот. Они вызывают мгновенный интерес, ты словно уже вступила с ними в контакт, пустила на территорию своих мыслей, что при благоприятных обстоятельствах дало бы им шанс зайти еще дальше. Остальные же отсеиваются, несмотря на все свои достоинства. Что в них не так? – иногда спрашиваю я себя, вглядываясь в эти лица. Ведь все то же – они приятно выглядят, хорошо одеты, держатся уверенно, обладают чувством юмора, но нет, не екает внутри ничего. Смотришь на них как на здание или дерево – что-то, что априори не годится на роль спутника жизни. И ведь в нас, женщинах, такие мужчины тоже, как правило, оказываются не заинтересованы – вот ведь удивительная гармония.
И все-таки именно этот мужчина из театра вдруг пробрался в мои мечты. Я ложилась спать и представляла, как мы встречаемся где-нибудь в кафе или гуляем по парку, кормим белок. Как он кладет руку мне на талию, привлекает к себе. Как мы прячемся в какой-нибудь укромный уголок – какая же это была проблема придумать, что это мог бы быть за уголок! – и он обнимает, целует меня, касается прохладными руками моей горячей кожи под блузкой… Приходила в себя, прислушивалась к дыханию спящего рядом Славы, смущалась на мгновение, а потом снова утекала в свои мечты. Когда появляются мечты, это всегда означает, что скоро что-то должно случиться.

Эля тоже родила девочку, назвала ее Аней, как меня, – Элечка, несравненная моя подруга, как же я любила ее всегда и все так же люблю до сих пор. После того как ее дочке исполнилось полгода, я стала приезжать к ней иногда, и в первую же нашу встречу она рассказала мне, что ей опять пишет Сережа, ее первый парень. Она была словно свечка, пламя которой снова затрепетало на ветру, и мы вдруг совпали с ней в своих настроениях и устремлениях – у каждой из нас все было, но нам нужно было что-то еще. Это было не оправданием мне, но подтверждением, что мое неумение быть довольной тем, что есть, не моя исключительная проблема, что многих мучает то же самое.
Я стала просматривать вакансии. Было страшно уходить с хлебозавода, но я начала испытывать все большую потребность в этом – пришло время изменить хоть что-то в своей жизни, и сменить работу, как мне казалось, я вполне могла себе позволить в отличии от многого другого. Процесс затянулся, все-таки мне недоставало решимости на такой серьезный, учитывая мое полное отсутствие опыта самостоятельности, шаг, но однажды это все же случилось – я получила место в небольшой – да-да! – частной фирме, которая была гораздо меньше хлебокомбината, но в которой намного больше платили. Все-таки судьба нас ведет – оглядываюсь сейчас на то время и понимаю, насколько вовремя все случилось. Хотя при чем здесь судьба? Наша судьба – мы сами.
Видимо, как продолжение этих начавшихся перемен, появилась и та моя фантазия, которая напророчила мне Кирилла. Конечно, просто пришло время для этого, настала пора открывать глаза, просыпаться, учиться брать ответственность за свою жизнь на себя, а не винить всех подряд в том, что они не дали мне то, чего я заслуживаю. Я даже не осознавала, что стремлюсь к этому, пока это не случилось, и все-таки я стремилась и потому неизбежно получила что искала.
За пару месяцев до своего видения я начала читать книгу Брэма Стокера «Дракула», правда, не дочитала. Несмотря на то что мне всегда была симпатична тема вампиров – по крайней мере до сегодняшнего времени, когда ее слишком уж растиражировали и опошлили, – книга показалась мне слишком мрачной и не слишком увлекательной. Но, думаю, это все равно сыграло роль в том, что мой герой оказался не вполне человеком, хотя и был для меня гораздо более харизматичным, чем Дракула. Мой вампир был больше похож на одного из героев Пелевина – я поняла это, когда много позже прочитала его книги и обнаружила, что чувства, которые они во мне вызывают, гораздо больше ассоциируются у меня с моим давним сном, чем впечатления от «Дракулы».
Возможно, это был даже не сон – не могу с уверенностью сказать, что я спала, скорее, замечталась до такой степени, что фантазия увлекла меня до границы, где я утратила контроль над ней. Но мне и не нужен был этот контроль – я отдалась ей, потому что именно такие переживания я и призывала в свою жизнь.
Я в большом магазине вроде ГУМа или универсама, со мной мальчик, мой сын. Мы в хорошем настроении, ходим по отделам, смотрим одежду и игрушки, собираемся после этого пойти в кафе перекусить. Иногда я присаживаюсь на корточки рядом с моим ребенком, и тогда он обнимает меня за шею, лопочет мне на ухо, как он любит меня, какая я у него замечательная. Минуты нежности, ощущение светлого, ласкового счастья и благодарности к миру.
Вдруг мы видим человека с клеткой для домашних животных – он стоит в коридоре магазина словно на птичьем базаре, рынке, где продают разное зверье. Подошли к нему, сын, конечно, заинтересовался существом, сидящим в клетке, тянется к нему. Неряшливый комок шерсти совсем маленький, но все равно огрызается на нас своими острыми клыками и к тому же вдруг начинает расти практически на глазах.
– Он быстро растет, – говорит человек, приглядывающий за ним.
Да мы и сами видим – клыки твари становятся все длиннее, сама она все агрессивнее, и мне уже не смешно, я отодвигаю еще смеющегося сына за спину и отбиваюсь от нее чем-то, что вдруг обнаруживаю в руках, – что-то вроде ракетки для настольного тенниса.
Я не борец – хотя я всегда так или иначе занималась спортом, делала упражнения, много и с удовольствием ходила, бегала при случае, но при этом я никогда не любила состязания на ловкость и скорость, потому что не находила в себе достаточно энергии и увлеченности, чтобы целенаправленно завоевывать победу. Однако в этой ситуации я понимаю, что сделаю все, чтобы защитить моего сына и, с азартом даже, начинаю махать своей ракеткой, пытаясь попасть прямо по огрызающемуся острыми клыками, спутанному клубку шерсти. И – о чудо! – у меня даже начинает получаться. Я настолько приноравливаюсь в своих размахиваниях ракеткой, что вдруг осознаю – со следующим ударом я попаду точно в цель и справлюсь наконец с кидающимся на нас животным! В минуту, когда мне приходит эта торжествующая мысль, существо вдруг вылетает из-под моей ракетки серой совой и скрывается где-то между рядами стеллажей.
Где мы? Теперь нас окружает что-то вроде хорошо освещенного склада со множеством пересекающихся между собой проходов. Я делаю рывок за птицей, в которую превратилось существо, но она уже слишком высоко, чтобы достать ее ракеткой, и к тому же она прячется где-то, так что с какого-то момента совсем исчезает из вида, и с этого момента слышно только ее низкочастотное уханье, похожее почему-то на глухую пульсацию или на непрерывную работу насоса – что, впрочем, суть одно и то же.
Люди начинают скапливаться вокруг того места, где притаилась сова, – подстерегают ее, ожидая ее появления, а пока тихо переговариваются между собой, указывают друг другу на место, где, как им кажется, прячется птица. Сначала я держусь в стороне от них, но потом подхожу ближе, встаю рядом с мужчиной, мы с ним перекидываемся парой слов. И вдруг звук, издаваемый совой, прекращается.
– Что это? – недоуменно спрашивает кто-то поверх прошедшей по рядам людей ряби волнения.
И тут мужчина, стоявший рядом со мной, начинает идти на меня. Совершенно не мой типаж: высокий, крупный, смуглый, как мулат, совершенно лысый. Не красавец, но с яркой и необычной внешностью – маленькие голубые глаза, большой яркий рот, одет в синий костюм, какие в прежние времена надевали пастухи в праздничные дни, на шее повязана бантом тонкая малиновая лента. Конечно, откуда этим несовременным вампирам знать, что носят нормальные люди. Что-то упрямое, сумасшедшее в глазах выдало его – это он был следующим перерождением твари…

 
Хуторная Елена “Моя прекрасная игра, или Любовь вместо любви” роман

 
Купить книгу в формате .doc
 
Купить книгу в формате .fb2
 
Купить книгу на XinXii
 
Купить бумажную книгу

 
 
Перейти на страницу книги “Моя прекрасная игра”
 
 

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>